ДРУГАЯ ИСТОРИЯ

В. Рябченко, "Поцелуй украдкой", х/м,180х170

Большую часть жизни я прожил в Доме художников, на Белинского. Здесь я живу с 1959 года, мне было пять лет, когда мы сюда переехали. Сначала мои родители жили на съемной квартире, на улице Гоголя. Там мой отец снимал комнату, а когда я появился, встала необходимость переселяться. У моего отца был однокурсник, у которого на Матросском спуске было полуразрушенное строение, и отец договорился, что он его восстановит. Там мы жили до того момента, пока не переехали на Белинского.

К нам приходили молодые художники, которые в свое время стали очень известными. Из старшего поколения: Божий, Шелюта, Герус, Павлюк. Из молодых художников – Ацманчук, Егоров, Павлюк-младший, Гавдзинский, Крыжевский, Тодоров, Ломыкин и все, все, все. Среда была хорошая, все они любили гульнуть, и умели всё это организовывать.

В моей сегодняшней мастерской находилась администрация Союза художников. Потом они переехали в новое здание. Здесь был художественный фонд, производственные мастерские, эстампный цех, в котором было немецкое оборудование для печати. И для офорта были станки, и для плоской печати, по типу линогравюры. Куповский резак был. Это были огромные мощности. После того, как Союз художников сдал свои позиции в плане художественного фонда и обеспечения художников работой, все это было растащено, распродано. Ушло, как металлолом… Причем, так странно, оно все такое крупное, тяжелое, это ж нужно уметь вытащить. А потом встрепенулись – «а как?», «а где оно?». Один резак тонн десять, наверное, весил. Потом была информация, что оно все в Турцию ушло, и там до сих пор, наверное, работает. Это все очень по-нашему.

"Воспитание Балбесина", х/м, 150х200 ,1988 г.

В.Рябченко, “Воспитание Балбесина”, х/м, 150х200, 1988 г.

Но было и много хорошего. Идеология, конечно, присутствовала, но она и кормила. Я тебе скажу откровенно, если бы взять что-то оттуда, что-то хорошее, систему, например, госзаказа, то было бы жить гораздо легче. Да, была идеологическая составляющая, но она, по крайней мере, художника кормила. И ему не нужно было стоять у станка на заводе или двадцать четыре часа в сутки рисовать Ленина. Когда я вступил в молодежную секцию Союза художников, давали от силы шесть заказов в год, которые мне обеспечивали безбедное существование и абсолютную свободу. Все остальное время я мог делать все, что угодно, чем, в принципе, и занимался.

Когда рассказывают о прессингах и гонениях, я отношусь к этому с некоторой иронией. Понятно, что ты не мог показать широкой публике то, что делал. Художник был идеологическим работником. К сожалению, эта «лафа» закончилась. Если бы сейчас это было воссоздано, то было бы вообще шикарно.

На сегодняшний день государство от художников «сдыхалось». Раньше их нужно было подкармливать, чтобы они выдавали такое, что можно было бы принять в поддержку существующей системы. А сейчас это полная стихия. Мы зависим от стихии рынка, который до сих пор не сформирован, которого, по сути, и нет. По всем этим механизмам уже давно можно было написать не один учебник, но толку все равно нет. В принципе, и на Западе такая же ситуация. Я знаю художников, которые занимаются чем угодно. Они работают иллюстраторами, в лучшем случае, некоторые – чиновниками. А в свободное время пишут.

Мы недавно разговаривали с Наумцом, который живет в Германии. Он был знаком с немецким художником, который сделал несколько выставок, и в последний раз сказал, что оставляет карьеру художника и начинает заниматься тем, что будет кормить его семью.

Рынок – жестокое место. А тогда это было, как в кино «Кубанские казаки». Дни, когда художники получали гонорары, это были и дни хороших застолий и винопития.

В.Рябченко, "Ловля рыб", х/м, 75х100, 1987 г.

В.Рябченко, “Ловля рыб”, х/м, 75х100, 1987 г.

В 1976 году я закончил училище и поехал поступать в Киевский институт. Поступал вместе с Еленой Гавдзинской, вот она стоит за окном, во дворе… Но не прошел по конкурсу, хотя у меня были хорошие отметки. Честно говоря, мне институт не понравился. Поэтому я взял документы, и в 1977 году поехал в Питер. Мог бы поехать и в Харьков, там как раз был факультет монументальной живописи, которая меня очень интересовала. Киевский институт – казамерного типа, мало того, там были и другие неудобства, считая и отсутствие столовых. Поехал в Питер, и это было прямое попадание. Я влюбился в этот город. Поехал заранее, до вступительных экзаменов. Первый год я снимал комнатку у глухонемой женщины, около Невских ворот, рядом – метро, что очень удобно. Готовился к экзаменам, устроился на курс к преподавателям, ходил, как вольнослушатель. Учился с 4-курсниками, писал такие же работы, как и они. Ленинград в то время – это был кладезь информации. В Эрмитаж и в Русский музей я ходил регулярно, плюс – общение со всеми студентами. Можно было ходить в букинистические магазины, там продавали западные художественные альбомы, в которых можно было посмотреть все, что угодно.

Первой моделью у нас была узбечка в оранжевой шляпе. Я рисовал обнаженную натуру и портрет к экзаменам; и это было лучшим из того, что рисовал весь курс. Получил признание даже среди студентов. Портрет был в стилистике Модильяни. Я так воспринял эту натуру, и преподаватель сказал, что он для такого понимания ее и ставил.

Так или иначе, я вписался, подружился со студентами. Там были три или две мастерских, два преподавателя, в каждой группе до восьми человек. Условия были шикарные –  мастерские по 150-200 метров, северный, прозрачный свет. Студенты писали огромные работы, их же готовили на монументалку, – они должны были чувствовать размер.

Мне рассказали обо всех таинственных местах, о том, где можно купаться. На Васильевском острове был пляж, пруд какой-то, обросший сиренью…

В. Рябченко, "Устрашение", х/м,130х160? 1988 г.

В. Рябченко, “Устрашение”, х/м,130х160? 1988 г.

Потом начались экзамены, и я пошел подавать документы. А тогда документы принимали через парторгов, и мне говорят: «О, молодой человек, вы же отучились, должны были отработать, где ваше открепление? Вас же распределили куда-то?». А распределили меня преподавателем в школу, в Любашовский район. Мне сказали ехать туда, взять открепление. Время было. Но я отчего-то отсрочил, и решил на следующий год поступать. Потом поехал все-таки в Любашовский район, мы хорошо угостили заведующую районо, или как там оно называлось, в местной харчевне, и мне дали открепление. И я снова поехал поступать в Питер. А студенты, с которыми я тогда был в группе, уже получили диплом, и я помогал им делать дипломные работы, в качестве подмастерья, потому что они не успевали. Кому мозаику клал, кому эскизы дорисовывал, ну, и свое делал параллельно. Потом начались экзамены.

Экзамены я сдал очень хорошо. За рисунок получил пятерку, за портрет – четыре, кажется, а за композицию – пять с плюсом. У меня даже где-то были эти работы по композиции, мне их отдали. А потом я сел сдавать экзамен по сочинению, с одним одесситом. Кажется, фамилия у него была Фролов. Он сейчас стал какой-то знаменитостью, художником чуть ли не при испанском короле. У него классные работы были. В чем была их необычность?.. В них была некая фотографичность, некий взгляд, как через оптику, через широкоугольный объектив. У него присутствовали определенные деформации, некая динамика. Он писал совершенно реалистичные вещи, но тут же мог забабахать какую-нибудь «клюкву», какую-то безумную райскую птицу, например. Но эта перебивка для меня была очень интересна.

В. Рябченко, "Смерть Актеона", х/м, 195х300

В. Рябченко, “Смерть Актеона”, х/м, 195х300

Мы поступали вместе, и я попросил, чтобы он взял под контроль мое сочинение. Он где-то половину успел проверить, потом у нас закончилось время, сочинения забрали. Готовлюсь к следующим экзаменам, хожу по периметру, и вдруг ко мне подходит Гусаров, который набирал на этот конкурс, и спрашивает: «Что делаешь?». «Готовлюсь, – отвечаю. – А что, уже не надо?». А он: «Ну, ты даешь с этим сочинением, столько ошибок, что ужас просто. Мы думаем, что сейчас сделать, чтобы ты переписывал. Что ж ты сразу не сказал?». А ошибок было тридцать с чем-то. Мы сначала пошли в местный медпункт, где врач выписал мне справку в том, что я отравился, чтобы мне дали возможность для пересдачи. А потом меня вызывают к декану. Захожу в огромный, роскошный кабинет, за столом сидит солидный дядька. Там все решало физиогномическое сканирование, и я ему явно не понравился. Он мне сказал, что я должен был рассказать преподавателю, принимающему экзамен, о своем плохом самочувствии. Если бы меня заставили писать сочинение, то я мог бы и оспорить этот вопрос. Короче, развернули меня. И я уехал ни с чем. Правда, успел еще погулять на свадьбе у одного своего друга, тоже – одессита.

Харченко Юра был легендарной личностью, и очень талантливым художником. К сожалению, жизнь его уже закончилась. Его раз пять выгоняли из Мухи, но он восстанавливался. На каникулах все ездили на заработки, в какие-то села, на север, клубы расписывать. Каждый раз он уезжал туда, загуливал, потом приезжал весь такой барин – денег полно. Покупал какие-то ткани, шил себе костюмы. Я познакомился с ним на четвертом курсе, когда его в очередной раз выгоняли. Юра ухаживал за секретаршей ректора, приходил, разговаривал с ней в приемной, и ректор его видел, разумеется. А тут Юра приходит со справкой, что он работал на заводе. И ректор говорит: «Юра, побойся Бога, какой завод? Ты ж тут день и ночь стоишь». Его восстановили, конечно, и он закончил Муху, а я был свидетелем на свадьбе.

В. Рябченко, "Дафна", х/м, 200х150

В. Рябченко, “Дафна”, х/м, 200х150

Вернулся в Одессу, начал выставляться, влюбляться, и в какой-то момент понял, что не поеду никуда поступать. По приезду, как уже говорил, познакомился с Валей Хрущем, стало не до Питера. Жалею, конечно. Но этот город очень жестко и странно пережевывает людей.

У меня наступило другое время. Я, как ты понимаешь, в армии не служил. И армия, как чертик из бутылки, выскочила, и стали они за мной активно «ухаживать», повестки присылать и т.д. Решил поступить в педагогический институт, на худграф. Таким образом, я показал армии фигу, и с этого начался другой этап моей жизни. Там я познакомился с Сашей Ройтбурдом, Сережей Лыковым, Сережей Князевым – это все мои однокашники, как ты понимаешь.

Сначала я учился у Юхименко. Но потом у нас возник конфликт, в котором я был не прав – позволил себе вольности. Но я уже был членом Союза художников, или молодежного отделения, не помню. Перестал ходить на занятия, и рассчитывал на то, что получу статус вольнослушателя. Но так как оказалось, что я должен вылететь из института, то Лыков, Ройтбурд и Князев пошли к Валерию Арутюновичу, у которого учились на курсе, попросить за меня. И так получилось, что я перешел к Валерию Гегамяну. Но это уже другая история.

Василий Рябченко

Василий Рябченко

 

                                                                                                                                                          Продолжение следует…

Материал подготовила Анна Литман

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *